7 января. Рождество Христово. Беседа с историком Павлом Кузенковым

Сегодня праздник Рождества Христова. Об этом важнейшем событии в истории человечества и его догматическом значении мы беседуем с кандидатом исторических наук Павлом Владимировичем Кузенковым, преподавателем Сретенской духовной семинарии.

 

— Павел Владимирович, какое для вас самое убедительное доказательство того, что Иисус Христос — Воплотившийся Бог?

— Когда Господь начал Свою проповедь и за ним последовали Его ученики, в какой-то момент Он спросил их: «За Кого вы почитаете Меня?» Тогда Петр от имени всех апостолов ответил: «Ты Христос, Сын Бога Живаго». То есть даже ближайшие ученики Христа далеко не сразу поняли, Кто перед ними. Потому Господь и сказал Петру: «Не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах». Господь посчитал особым чудом, что Его собственные ученики увидели в Нем Сына Живого Бога — Того, Кого мы сейчас почитаем в Иисусе Христе, т.е. Сына Божия, Второе Лицо Пресвятой Троицы.

Даже человеку, воспитанному на Ветхом Завете, который полон пророческих предсказаний о Боговоплощении, нелегко было принять весть о том, что Сын Божий и Сам Бог будет обитать с нами, что и произошло в день Рождества Христова, когда Он родился от Духа Святого и Марии Девы и стал жить среди нас. Вот насколько непросто было в то время непосредственным свидетелям этих событий узреть тайну Божественного воплощения. Тем сложнее увидеть какие-то доказательства нам — людям, которых отделяет от этого времени две тысячи лет и которые, вообще говоря, утратили духовную глубину восприятия библейских текстов.

При этом Господь настолько возлюбил человека, что не дал ему прямых доказательств этой истины. Помните, как иудеи просили Его сотворить им знамение с неба? Но такого рода доказательство означало бы лишение человека самого важного — дара свободы. И Господь требует от нас подвига веры и подвига любви. Он требует от нас, чтобы это было для нас не очевидно — а значит, и не вынужденно. То, что очевидно — то вынужденно, и в этом нет свободы выбора. Поэтому и называется христианство именно верой, а не знанием о Боге, потому что всегда в нем остается недоказанность, неочевидность.

Но лично для меня не столько доказательством, сколько свидетельством того, что Христос есть истинный Бог, является Его подвиг на Кресте. Потому что обычный человек не в силах был бы вынести такого рода величайшее служение, которое совершил Христос во имя рода человеческого. Служение, которое выразилось в удивительных словах, обращенных к Отцу: «Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты». Через крестную жертву изменилась судьба рода человеческого, история пошла другим путем.

Всё это было немыслимо для античного сознания. Как это: Бог умирает, Бог отдает Себя в жертву, Бог страдает?

Это немыслимо было и для иудеев, которые видели в Боге великого и абсолютно всемогущего Создателя, Который не может быть подвержен никакому насилию. Но для христиан и христианской веры это самое зримое доказательство того, что Бог стал человеком, что Бог воскрес, чтобы все мы воскресли. Это и главный смысл христианства — что человек должен сам стать богом по благодати. Поэтому Божественная природа Господа нашего Иисуса Христа очевидным образом видна именно в величии Его страдания. Для меня, как для историка, это еще и своего рода образ действий христианина в подобных ситуациях: мы приходим к духовному совершенству только через жертву и страдания.

— При этом Церковь сталкивалась с возникновением различных ересей, связанных с соединением во Христе двух природ: Божественной и человеческой.

— Это одна из самых удивительных тайн Божественного Промысла. Действительно, можно уверовать в то, что Иисус Христос есть Сын Бога Живаго. Тем более что так прямо и написано в Писаниях. И Сам Христос в Писании говорит о Себе словами Петра и одобрят слова Петра. Но как объяснить сочетание Божественной и человеческой природы? Ведь согласно античной философии, Бог есть существо неизменное, бессмертное и совершенно бесстрастное. Человек же смертен, переменчив и подвержен страстям — и это тоже свойство человеческой природы. И если Господь облекся в человеческую плоть, значит, Он принял на себя человеческую природу. Как совместить эти, казалось бы, несовместимые вещи? И на этой почве возникали некоторые весьма красивые логические конструкции. Ну, я уж не говорю про те ранние формы, когда возникали течения, которые признавали и очень почитали Христа как великого Пророка и Учителя, но не признавали его Божественной природы. Таковы, кстати говоря, мусульмане, которые учат, что Иса (Иисус) — величайший Пророк, но христиане извратили сущность Его учения, объявив Его Богом, ввели многобожие и так далее. То есть они стоят на страже монотеизма — действительно важнейшего достижения ветхозаветной религии. Очень важно сохранить единобожие. Но как совместить его с наличием Бога Отца и Бога Сына? Уже это смущало многих в древности.

Других смущало, что евангельские слова «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» уж очень сильно напоминали философские концепции. Возникла даже секта «алогов», которые считали подделкой Евангелие от Иоанна и, соответственно, учение о Слове Божием, о Логосе они отвергали.

С другой стороны, многие впадали в другую крайность и считали, что Сын Божий и Бог настолько едины, что между Ними в принципе нет никакого различия, что это просто разные проявления Одной и Той же Личности как некие аватары. То есть Бог может поворачиваться человеку разными сторонами, но это, тем не менее, некое единое Лицо.

Чтобы из всех этих хитросплетений выкарабкаться, потребовалась колоссальная по интеллектуальной интенсивности работа Святых Отцов — величайших умов древности. Пик всей этой христологической, как ее называют, дискуссии пришелся на конец IV — V век. И в конечном счете Церковь выработала единственно верное со всех точек зрения учение о Боге, которое обходит изъяны всех других концепций.

Тут надо иметь в виду, что христианство не претендует на знание о Боге. Тайна Божественной Троицы, тайна Воплощения для человеческого ума не постижимы. Когда мы говорим об учении Церкви, мы говорим именно о системе взглядов, которая отвергает ложное учение. То есть по сути дела христианское богословие всегда апофатично, оно всегда отрезает ложные умствования, чтобы человек не впал в ошибку. Поэтому иногда приходится слышать, что христианское богословие недоказуемо. Как я уже говорил, в Бога можно только уверовать, Его нельзя познать в падшем состоянии. Но уверовать можно истинно, а можно ложно. То есть мнения о Боге могут быть и ложные. И собственно, понятие «Православие» («Ортодоксия») как раз и состоит в том, что человек придерживается истинного мнения о Боге.

Христианская догматика учит, что Господь Иисус Христос есть истинный Бог и истинный человек. Что две природы в Нем соединились таким образом, что не образовали некую третью природу, что они не слились, но и не могут быть разделены, что они соединились непреложным образом и не могут уже отныне разъединиться, и что они при своем соединении не изменили друг друга. Человеческая природа не была подчинена Божественной, Божественная природа не претерпела изменений от соединения с человеческой. Эти вещи трудно понять, но все остальные варианты догматически ущербны, потому что из них вытекает ложность наших упований на спасение.

Допустим, мы последовали бы ереси Нестория. Несторий учил о том, что Иисус Христос есть соединение человека Иисуса и Бога Слова. Из этого соединения произошло некое новое Лицо, Лицо-единение, которое он назвал Христом. То есть Бог Слово и человек Иисус образовали Христа. И поэтому Мария есть Мать человека Иисуса. Бог Отец есть Отец Бога Сына, а Христос родился от Марии, и в этом смысле Марию можно назвать Христородицей. Но ни в коем случае ее нельзя назвать Богородицей, потому что Сын Божий родился от Отца прежде всех век. Если мы последуем этому учению, окажется, что соединение Иисуса и Бога Слова было хоть и чудесным, но одномоментным. Его сподобился, как учил Несторий, только один величайший безгрешный праведник Иисус, который был предызбран для такого удивительного таинства. А как же мы? Наша-то природа каким образом спасена? И оказывается, что если это соединение было лишь соединением на уровне Лиц и не было соединения природ, тогда оказывается, что и человеческая природа не спасена.

С противоположной стороны стоит учение Евтиха (или, как его иногда называют, Евтихия) монофизитство. Евтих учил, что соединение природ во Христе привело к созданию единой природы. Что оно оказалось настолько тесным, что человечество и Божество слились воедино. И ясно, что слились они в Божественную природу, потому что Божество выше человечества. Но, исходя из этой концепции, получается, что человечество умаляется при обожении и возникает изменение человеческой природы. Она оказывается как бы вовлечена в Божественную. И самое ущербное содержание этого учения состоит в том, что страдания Христа в этой ситуации — это страдания Бога, Который страданию не подвержен. Отсюда следствие евтихианства — афтартодокетизм. Исповедующие это учение люди считали, что крестные муки Христа мнимы, ведь Господь Бог не претерпевает страдания. Но это влекло за собой очень опасные последствия. Ведь тогда возникало ощущение некой иллюзии и театральности всех происходивших в Евангелии и описанных в Новом Завете событий. И конечно, с догматической точки зрения это неприемлемая конструкция.

Поэтому остается только православное определение, выработанное на IV Вселенском Соборе в Халкидоне, в соответствии с которым Церковь учит нас, а мы уже исповедуем, что Божество и человечество — две природы — соединились во Христе в одном Лице. Причем соединение это не привело ни к появлению особой единой природы, ни к появлению единого Лица. То есть во Христе Иисусе не существует отдельного человека и отдельного Бога. И Лицо — если хотите, субъект этого соединения — есть Второе Лицо Пресвятой Троицы. Как собственно и написано в Символе веры: «[верую] во Единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, иже от Отца Рожденнаго, … нас ради человек и нашего ради спасения… Воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы». То есть это Тот Самый Сын Божий, Который был рожден прежде всех век от Отца и Он же рожден во времени от Богородицы. И это то самое учение, которое позволяет нам Деву Марию называть Богородицей. И вот такое, достаточно сложное с точки зрения какой-то философии, но неуязвимое с точки зрения догматических последствий учение и считается православным.

У отца Георгия Флоровского есть любопытные аналогии с нашим временем: он называет несторианство антропологическим максимализмом, а евтихианство антропологическим минимализмом. И в этом смысле западное христианство, особенно христианство новейшего времени, гуманистическое, которое слишком высоко ставит человека и человеческое начало в Господе, похоже на несторианство. Кстати, отсюда и католическая специфика изображения Распятия, на котором Господь изображен обязательно скорчившимся от муки. В то время как для Востока, согласно этой аналогии, более характерно преувеличенное внимание к Божественному началу во Христе — отсюда свойственное восточному христианству иконное изображение Христа, бесстрастного Бога. Конечно, это лишь игра определенных смыслов, хотя та мода, которая в начале XX века появилась в Европе на несторианство, показывает, что что-то в этой концепции есть… Вообще, преувеличенное внимание к человеческому началу, человеческой свободе, конечно, имеет место во всей западной цивилизации, которую мы называем цивилизацией гуманистической. При этом в какой-то момент преувеличенное внимание к человеческому фактически приводит к тому, что эта цивилизация перестает быть христианской, а человек не просто выходит на уровень Бога — он занимает место Бога.

У монофизитов другая тенденция — тенденция к умалению человечества, и эта тенденция в высшей своей форме проявляется в религиях фаталистического характера, когда от человека ничего не зависит — все в воле Божией.

Православное христианство избегает обеих крайностей: оно сохраняет и высоту человечества, и подобающее ему место.

— Некоторые связывают праздник Рождества Христова с ожиданием чудесных перемен в своей жизни. Откуда это?

— Праздник Рождества Христова — это праздник некоего обновления, нового жизненного цикла, начала новой, лучшей жизни. Рождество Спасителя знаменовало это начало для всего человечества, при этом каждый из нас ежегодно связывает с этим Праздником некий перелом в своей собственной жизни. Это, конечно, чисто символическое явление, потому что Господь совершает чудеса не по календарю.

Однако для нас важно, что и в этот праздничный день, и во время Рождественского поста мы гораздо чаще чем обычно обращаемся к Богу с молитвами. В это время общение человека и Бога более тесно, более интенсивно — и Господь отзывается на наши призывы. Самое же важное и в своих молитвах и в своем желании изменить жизнь к лучшему сохранять две вещи: полное доверие к Богу (если что-то тебе не дано по воле Божией, значит так лучше для тебя) и избегать гордыни, когда Господь отвечает на твои молитвы и дает тебе то, о чем ты просишь.

— А случалось ли в вашей жизни, что Господь отзывался на молитвы?

— Да, такие события бывали в моей жизни. Один раз речь шла о болезни близкого мне человека, жизнь которого буквально весела на волоске, так что не было никаких объективных причин для того, чтобы дело пошло на поправку. Осталась одна только надежда на Господа. Я ничего Богу не обещал. Знаете историю, как Мартен Лютер во время грозы обещал: «Если Ты спасешь меня от удара молнии, я стану монахом»? Мы знаем, чем это все кончилось: монахом-то он стал, да только потом разрушил Католическую церковь изнутри. Такие обеты очень опасны, это неудобоносимые бремена. Человек не может играть с Богом в такую торговлю: я — Тебе, Ты — мне. Зачем это? Богу от нас ничего не нужно кроме любви. Поэтому я попросил, что называется, задаром, ничего не обещая. Но просил, как мне казалось, искренне. И действительно, все пошло очень хорошо: этот человек сейчас жив и здоров.

— Что вы могли бы пожелать нашим читателям в праздник Рождества Христова?

— Дорогие друзья, в эти радостные дни, счастливые дни Рождественского праздника хотелось бы пожелать и вам и всем нам прежде всего крепости в вере. Потому что именно эта крепость помогает преодолевать любые невзгоды, помогает радоваться нашим земным радостям и помогает не впадать ни в какие уныния, ни в какие скорби при всякого рода неприятностях, которые неизбежны на нашем пути. Рождество Христово напоминает нам о земной жизни Самого Господа, в которой было достаточно мало радостных дней, было много несправедливостей, было много горя, было предательство — самое страшное, наверное, из того, что может постичь человека. Но кончилось все это не страшной пыткой и казнью на Кресте, а светлым Воскресением. Так и для нас Рождество — это память не только о начале, но и о том, чем заканчивается жизнь христианина. Она заканчивается воскресением из мертвых, жизнью будущего века, новым рождением. И земное рождество влечет за собою рождество небесное. Всегда помнить об этом я бы и пожелал всем нам.

 

Со священником Димитрием Сафоновым беседовал
Дмитрий Дементьев

Читать далее

28 декабря. Свщмч. Иларион, архиеп. Верейский. Беседа с иереем Димитрием Сафоновым

28 декабря – день памяти священномученика Илариона, архиепископа Верейского. О его подвижническом служении в годы советской власти мы беседуем с кандидатом исторических наук, доцентом Сретенской духовной семинарии, священником Димитрием Сафоновым.

– Отец Димитрий, вы занимались изучением церковного служения священномученика Илариона. Расскажите, пожалуйста, об основных этапах жития святителя.

– Здравствуйте, Дмитрий, здравствуйте, уважаемые наши зрители!

Святитель Иларион родился в 1886 году в семье священнослужителя. Его отец был священником. Его братья стали: один – епископом, другой – священником. И с детства будущий святитель имел церковное воспитание.

Поступил в Московскую духовную академию, и все отмечали, что за многие годы существования Московской духовной академии это был наилучший студент при поступлении и лучший выпускник, настолько яркие способности он проявил уже будучи студентом. Причем способности у него были очень разносторонние: он проявил себя и как богослов, написав ряд догматических сочинений, и как историк Церкви, и был экстраординарным профессором по кафедре Нового Завета. Так что свою жизнь до 1913 года – года пострига, принятия священства – священномученик Иларион посвятил науке. При этом он был человеком удивительно радостным, удивительно духовным. Он всегда говорил, что христианство – это религия любви, религия радости, любви к Богу. И этому он учил студентов, будучи инспектором духовной академии, – это многие запомнили.

В 1913 году он стал иеромонахом и сразу же через несколько месяцев был посвящен в высокий сан архимандрита, некоторое время исполнял обязанности ректора академии, был профессором по кафедре Нового Завета и инспектором до момента, когда грянула революция и когда академия начала постепенно угасать. Закрыта она была уже в 1921 году. До последних дней существования академии в Сергиевом Посаде он продолжал служение, и даже кода занятия были перенесены в Москву, он, пока позволяли силы и возможности, вел работу в академии.

– А каким было его служение как наместника Сретенского монастыря?

– Святитель Иларион был настоятелем Сретенского монастыря – тогда монастырь не был ставропигиальным, – и это послушание он получил от патриарха Тихона одновременно с епископской хиротонией в 1920 году. Обитель, находившаяся в центре Москвы, уже тогда была частично закрыта: административные помещения монастыря советская власть изъяла, братия значительно поредела. В этих сложных условиях епископ Иларион возглавил монастырь и стал примером для братии. Как вспоминает один из московских бытописателей Окунев, посетивший летом 1920 года богослужение в Сретенском монастыре, святитель Иларион, в одном подряснике, без епископских облачений, пел на клиросе, читал канон всенощного бдения. Причем всех, кто присутствовал, поражала искренность его молитвы. Он действительно был примером молитвенности и человеком, который хорошо знал и любил богослужение.

Будучи настоятелем монастыря, он много заботился о братии, ходатайствовал перед властью о сохранении обители. А в 1923 году, сразу после освобождения из ссылки в Архангельскую область, он заново освятил главный собор обители, потому что с 1922 по 1923 год здесь проходили служения обновленцев во главе с епископом Антонином (Грановским), запрещенным в служении. Обновленцы, как известно, исказили богослужение, перенесли алтарь в центр храма, изменили порядок совершения служб, Литургию. Для святителя Илариона всё это было скверной, после которой необходимо заново великим чином освящать храм, что он и сделал 5 июля 1923 года.

– Священномученик Иларион был ближайшим помощником патриарха Тихона.

– Действительно, святитель Иларион был правой рукой патриарха Тихона в определенный период его служения, потому что для святителя Тихона было очень важно иметь надежных, проверенных помощников. Таковым был святитель Иларион. Особенно ценным для патриарха Тихона было его служение как фактического возглавителя Московской епархии. Святитель Иларион в 1921–1922 годах, будучи архиепископом Верейским, руководил жизнью московских приходов, принимал священнослужителей, много ездил, как он сам пишет: «бывают концы и по многу верст». Он посещал областные города, особенно в 1922 году, до момента ареста – 22 марта 1922 года он был арестован, некоторое время находился в Москве в заключении, затем отправлен в ссылку в Архангельскую область, где пребывал до конца июня 1923 года.

Освободившись и сразу направившись сюда, в Сретенский монастырь, – это краткий период, всего четыре месяца, – он стал лидером борьбы против обновленчества в Москве. Причем роль святителя Илариона была непростой. Для власти он должен был быть примером лояльности. То, что он говорил властям, то, что он писал, выражало его лояльность к ним. Они воспринимали его некоторое время как человека, которому можно доверять, с которым можно договариваться. И поэтому, использовав эту возможность, святитель Иларион добился того, что за короткий период – за два летних месяца 1923 года – обновленцы были изгнаны, фактически потеряли Москву. До выхода патриарха Тихона из заключения они обладали большинством храмов в Москве. Они за два месяца буквально лишились всех московских приходов, потому что народ и сами рядовые священники не захотели их видеть. Святитель Иларион ежедневно вел прием, ежедневно совершал объезды храмов, совершал богослужения. Причем он свою роль никогда не выпячивал, всегда был в тени патриарха и выполнял такую, я бы сказал, «черновую» работу. Он был действительно смиренным человеком. Он считал себя человеком, который несет вот такое тяжелое послушание повседневное. И ведя прием духовенства, убеждая духовенство перейти в патриаршую Церковь, беря на себя такую роль, он заведомо знал, что он обречен – за это.

Он был человеком, который взял на себя всю тяжелую работу. И эта работа и привела его собственно к Соловкам, а затем к ранней гибели. Но святитель Иларион сознательно это делал. Он понимал, что он должен это сделать. И власть, опомнившись в ноябре 1923 года, теперь воспринимала его уже как врага, а не как человека, которому можно доверять, но уже ничего сделать не могла: патриаршая Церковь восторжествовала. И тогда вся злоба, вся ненависть властей, и прежде всего ГПУ, обрушилась на святителя Илариона. Когда он был арестован в ноябре 1923 года, с ним уже не церемонились. Ему отомстили за то, что он так активно действовал. А ведь власти никак не могли предположить, что он будет так активен и поведет себя совсем иным образом, чем от него ожидали те, кто тогда следил за церковной жизнью, кто боролся с Церковью. Поэтому для нас очень важно его служение именно как служение жертвенное. Он понимал, что ему отведен очень короткий срок на свободе и использовал каждый день во благо Церкви, защищая патриарха Тихона. Хотя его ревнители – а тогда было и правое крыло – обвиняли его в том, что он просоветский, что он идет на переговоры с властью. Но он таким не был, он брал на себя функцию мостика между патриаршей Церковью и властью, он вел переговоры с Тучковым – он понимал, что это необходимое служение. И благодаря этому он добился очень многого, но и пострадал именно поэтому.

– Отец Димитрий, что бы вы еще хотели сказать в день памяти священномученика Илариона?

– Сегодня своеобразный юбилей – 85 лет со дня мученической кончины, исповеднической кончины святителя.

Он, находясь с 1923 по 1929 год на Соловках, имел возможность получить свободу, ему такую возможность предложили в 1925 году, когда образовывался григорианский раскол, уже против святителя Петра. Создавали группу архиереев, которая должна была стать руководимой ГПУ и при этом оппозицией святителю Петру. Священномученик Иларион не согласился и опять был отправлен на Соловки. Как тогда он шутил: «Господь всемогущ, Он смог сделать из рыбарей апостолов и богословов, а теперь Он делает из богословов вновь рыбарей», – потому что послушание, которое несли священники на Соловках, заключалось в том числе и в том, что они плели и чинили сети для ловли рыбы. И на Соловках святитель Иларион тоже явил пример удивительного смирения и радости. В тех суровых условиях он укреплял даже епископов – собратий своих – надеждой, своей уверенностью, своим мужеством.

Он предсказал свою смерть. «28 декабря будет решаться моя судьба, и я этот кризис не переживу», – так он писал митрополиту Серафиму (Чичагову) в последнем письме. Слишком слаб был его организм, и он чувствовал приближение кончины. У него была возможность, в отличие от других соловчан, умереть так, как христиане должны умирать: он причастился, он исповедовался, в сознании находился и, призывая имя Божие, умер 15 декабря по старому стилю – 28 декабря по новому стилю – в 1929 году. Причем когда его тело было доставлено в Ленинград и его увидел митрополит Серафим (Чичагов), он его не узнал, потому что при жизни святитель Иларион был человеком очень красивым: высокий, русобородый, статный – а митрополит увидел мощи старца: его обрили, он был очень худой, это был человек, который пострадал, тяжело мучился, но вынес всё.

С радостью о Христе, с любовью к Богу преставился святитель. Это для нас пример – жизни и служения.

 

Со священником Димитрием Сафоновым беседовал
Дмитрий Дементьев

Читать далее

Загадка русского духа

Менталитет – “мировосприятие, умонастроение” отдельного человека является производным от той или иной формы общественного бытия. Что касается русского менталитета, то исторические и природные условия никогда не давали населявшим Россию народам особенных оснований для безбедной и самодовольной жизни.

Историк В.О. Ключевский, отмечая влияние природы на жизненный уклад русского народа, писал: “Она (природа) часто смеётся над самыми осторожными расчётами великоросса; своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания… Невозможность рассчитать наперёд, заранее сообразить план действий – заметно отразились на складе ума великоросса, на манере его мышления”, на менталитете русского. Бессмысленность расчёта порождала надежду на чудо, русское “авось” и отношение к делу по пословице: “Пока гром не грянет – мужик не перекрестится”.

Своеобразие климатических условий способствовало возникновению коллективного труда: только объединившись в общины, можно было большим коллективом обрабатывать землю и осуществлять трудоёмкие работы, которые должны были выполняться в строго определённые природой сроки. Коллективизм во все времена у русского человека почитался выше индивидуализма и впоследствии вылился в идею соборности.

Принятие христианства в 988 году укрепило государственную власть, территориальное единство Киевской Руси и изменило самосознание народа. Православная духовность проявилась также и в другом – в неприятии сосредоточенности человека на земных благах, в стремлении его к внешней простоте, упрощению быта. Многие богатые люди стыдились своего богатства перед бедными. В России всегда на первый план ставились ценности духовного плана – и в этом также одна из особенностей русской ментальности.

Православная вера органично переплеталась с народным мировосприятием.

Жертвенность, терпение и кроткое перенесение страданий (духовных и физических) всегда считались в народе добродетелями. Именно страданию придавалось особое значение как пути к достижению духовной зрелости и очищению души. Человек, перенесший много страданий, считался более мудрым и отзывчивым. Эти духовные сокровища ценились, да и до сих пор ценятся многими выше удачливости, образованности и богатства.

Академик И.Р. Шафаревич в своей книге “Русский народ на переломе тысячелетий. Бег наперегонки со смертью” пишет: “Терпение в русской психологии тесно связано с жертвой, терпят, жертвуя чем-то, и часто трудно различить, является ли жертва необходимым признаком терпения или самоцелью. Жертва сама по себе обладает святостью. Любимыми русскими святыми (первыми канонизированными) были Борис и Глеб, весь подвиг которых состоял в том, что они принесли себя в жертву, приняли смерть в подражание “смерти Христовой”. Сама жертва ценится выше победы… Как и терпение, жертва не есть пассивное подчинение роковым обстоятельствам. Она даёт силы народу в целом”.

Русский народ, писал К.С. Аксаков, по преимуществу есть народ не государственный. Ширь и простор необъятной территории, в которой формировался менталитет русского человека, проявился в его вольнолюбии, стремлении к свободе: вольная воля – это свобода, соединённая с простором, а тоска соединена с понятием тесноты, лишением русского человека его пространства; беспрекословное подчинение власти пришло к нам от ассимилируемых русскими тюркских племён (от них пришли к нам многие слова, поясняющие функции государства: алтын, казна, деньга, танга (отсюда таможня) и т.п.). Большой отпечаток наложило на менталитет русского человека монголо-татарское иго – от него нам в наследство достался произвол как норма жизни и права, привычка к поборам, дани, взятке.

Многие философы и историки отмечают, что переплетение взаимоисключающих условий, как природных, так и социальных, сказалось на менталитете русского человека и его склонности к крайностям в оценке происходящего и в поведении: “всё или ничего”, абсолютная трезвость или беспробудное пьянство, всё переносящее терпение или открытый бунт. Объясняют это тремя основными причинами: во-первых, положением России между Западом и Востоком, во-вторых, тем, что в русской душе соединилось христианство и языческое мироощущение, так и не изжитое до сих пор, и, в-третьих, самой русской историей с её вечным конфликтом между сильной государственной властью и инстинктом свободолюбия народа.

“То, что сложилось в Западной Европе, – замечает академик И.Р. Шафаревич, – было нечто большее, чем чисто экономическая формация, – это был в значительной степени и духовный уклад, основывающийся на протестантизме кальвинистского толка”, в котором “в области морали приобретённое богатство означало признак “избранности”, принадлежности к “святым”… бедность считалась признаком отверженности, грехом”.

Но для нас, для истории России, главную роль играл, конечно, не кальвинизм, а марксизм, который был чисто западным радикальным течением и потому впитал в себя внутреннюю враждебность к России.

Пришедший в начале XX века социализм для удержания своей власти требовал изменения психологии людей, создания так называемого “нового человека”. В стране царил материалистический, механический дух: идея строительства государства и общества рассматривалась как продукт “социальной инженерии” и ассоциировалась с машиной, в которой люди являлись винтиками, а человеческий организм сравнивался с часовым механизмом.

Много десятилетий подавлялись основные силы, формирующие русское чувство нации: православная вера, традиционная культура и крестьянский образ жизни. Отмена частной собственности и коллективизация, которую называют “великим переломом”, под воздействием страха и советских пропагандистских мифов привели к деформации психики людей. А ведь именно крестьянин являлся “носителем” русского менталитета. Сама система советской жизни действовала разрушительно на черты русского характера, деформировала людей. У людей вырабатывалось особое качество – “страх на генетическом уровне”.

Менталитет русского человека в таких жёстких жизненных условиях приводил его к внутренним конфликтам и переживаниям, которые нередко перерастали в депрессивные неврозы и заканчивались самоубийствами, алкоголизмом, психоматическими заболеваниями.

Постсоциалистический период привёл к ломке общественного сознания, смене жизненных ориентиров миллионов людей. Человек остался один на один с чувством утраты веры, незащищённостью, страхом перед будущим и беспросветной нищетой. Как пишет психотерапевт С.В. Зиновьев, “зависимых и склонных к меланхолии по своей сущности людей декларативно приглашают стать свободными без создания для жизни в состоянии свободы подходящих условий”.

Современная психиатрия, как чуткий барометр, фиксирует последствия нравственной деформации и экономического кризиса общества. Криминальная экономика, порождающая криминальную власть и криминализацию общественного сознания, потеря идеалов, интенсификация труда, рост безработицы и преступности – всё это обусловливает постоянное эмоциональное перенапряжение, делает неврозы жизненной нормой широкого круга населения.

И всё же, полемизируя с психиатрами, можно отметить тот факт, что 1917 год и последующие за ним события явили большое количество христиан-мучеников и исповедников. А тот подвиг, что нёс русский солдат в Великую Отечественную войну, невзирая на царивший в стране террор и экономическую разруху, не совершил ни один народ на протяжении всей истории человечества. Это говорит о стойкости характера русского человека, его патриотизме, о несгибаемом духе, который не зависит ни от каких социальных и экономических воздействий.

Можно согласиться с мнением психиатров, что психическое здоровье человека зависит от условий, которые воздействуют на его менталитет. Но нужно помнить, что менталитет русского человека неразрывно связан с ценностями, которые несёт в себе Православная вера, утверждая смысл жизни в “спасении” и достижении Царствия Божия. Это и помогало нам претерпевать исторические, социальные и личностные катаклизмы. Ведь дело спасения, как говорит святитель Феофан Затворник, не зависит ни от места, ни от внешней обстановки, а от созидаемого внутреннего, душевного настроения.

Дмитрий Дементьев
“Русский Дом”, декабрь 2004 г.

Читать далее
Do NOT follow this link or you will be banned from the site!